Провинциальный дом культуру, наследие Советского Союза.

Сцена изнутри ярко освещена, свет вскрывает темный зал. На сцене стоит массивный старинный письменный стол, на столешнице угадывается чернильный набор, стул высотой спинки напоминает чем-то трон, покрытый резьбой, простыми завитушками. Мистикам так захочется, и они обязательно увидят в этом таинственный знак. Тишину нарушает легкие шорохи, отдаленные шаги и скрип паркета, известные петли известных дверей, мало кому здесь покажутся песней. Откидные сиденья красного цвета, словно дрессированные сами сложились и обратно разложились, пропуская зрителя вглубь второго ряда в левой половине зала, и так повторилась в пятом с правой стороны, вот и в семнадцатом. Зал провинциального дома культуры заполнялся, слышно глубокое эхо, уходящее в почти бесконечные на самом деле сейчас коридоры.

Знахарь очнулся в самом центре актового зала, на перекрестке проходов, словно безымянные улицы, делящие помещение на четыре части. Знахарь стоял лицом к сцене, манящая своим неземным светом. Уже опытный в таких делах Знахарь крайне удивился происходящему, осмотрелся по сторонам, и спустился к сцене, ловя ногами каждый свой шаг, легкими каждый свой вдох. Голова шла кругом, как могут удобно смешаться воедино для восприятия реальности.

Все входящие полупрозрачны, образы лишь очерчены, наметки сонного художника, но вполне человечные и читаемые, скользящие тени, в основном мужчины. Входят со всех сторон, двери не успевают закрываться, спешащие зрители слились почему-то в мутный и грязный поток. Пройдя вовнутрь, некоторые словно в музее прогуливаются вдоль сцены. Зритель проходит в зал, спокойно усаживается и растворяется, словно это не он минутой ранее, цокал языком смотря на поддержанный стол и скромность актового зала, того самого провинциального дома культуры.

Знахарь не цокал языком и не прогуливался, один из малых кто почти с первой минуты пребывания понял масштабность и высоту происходящего события, полноценно воспринял ситуацию. Его потянуло прямо к столу, уверенными шагами, немного даже слишком быстро боясь как бы опоздать, он подошел к самому краю сцены, встал напротив стола. Во время этого короткого пути он почувствовал свою Катеньку, Знахарь обернулся на ходу и очень постаравшись, увидел ее сидящей в четвертом ряду справа, кажется на четвертом месте, Катерина напряженно смотрела на сцену, мгновением бросила взгляд на Знахаря и закрыла глаза.

Стол был высокий, Знахарь привстал на пальцы, все равно не увидел, но почувствовал, как чернильница заботливо наполняется. И после будет настаивать, что слышал, как упав последние капли, подняли волны в маленькой чернильнице, поделке известного мастера. Мастер наверно знал, какая судьба ожидает письменный прибор, ибо берега выдержали удары волн судьбоносных чернил. Пальцами бегали по краю сцены, сообщая Знахарю, о неровности и шероховатости деревянного покрытия, о том, что шляпки гвоздей были ледяные, щипая кончики пальцев, словно слабым током. Почему такие холодные, подумал Знахарь? Один гвоздь попался загнутый и даже царапнул любопытный указательный палец.

Главная дверь, совсем без каких либо объявлений, впустив вперед плотный мощный, словно живой луч света в зал, начинает медленно беззвучно открываться. Все в зале останавливается в ожидании, пыль и та зависла в воздухе, приоткрыв рот, как ребенок в предвкушении чуда. Даже пыль, и то знает.

Луч света опускается на сцену, раскрашивая золотом спинку то ли стула, то ли все же трона, зритель несколько секунд заворожено смотрит на условно простенький трюк, и снова продолжает далее делать свое дело размещаться по местам согласно протоколу.

Знахарь резко разворачивается в сторону двери, луч света становится для него вспышкой, заполняя его сознание, где-то в глубине луча видна человекообразная тень, идущая к нему на встречу. Все ближе и ближе, от волнения сердце начинает работать ритмичней, тень трансформируется во вращающуюся темного цвета сферу, спустя некоторое время сфера вытянувшись преобразовывается в слово «сценарист». Слово тоже не забывает вращаться, показывая себя со всех сторон и всевозможных углов, углы были невероятные, но смысл от этого не менялся, «сценарист» настолько реалистично прорисовывается, что у Знахаря появляется здоровое желание его пощупать.

Знахарь, в миру Федор, проснулся. Проснулся так напористо, что не заметил, как скинул с себя легкую простынь, опустил ноги на пол, и присел на край своей кровати. По его лицу проступили маленькие капельки пота, глаза были закрыты. Инстинкт сработал, как и полагается, он сохранил танцующее слово, вибрирующее в такт его сердца. Глаза были закрыты, но так долго продолжатся, не могло, любопытство взяло вверх. Он открыл глаза.

Слово сохранилось, также витало, уже в воздухе напротив открытого окна в лучах утреннего солнца, в комнату подул прохладный ветерок, занавески в цветочек, пошитые Катериной, колыхнулись, «сценарист» не забыл повторить то же самое. Знахарь полный восторга, глаза его горели как у мальчишки. «Сценарист» был темно фиолетового цвета, объемный сгусток, пышущий скрытой в нем силы. Плавало слово как рыба в аквариуме.

Федор выровнял дыхание, утихомирил сердце, «сценарист» заманчиво вертелся, прикрыв свои глаза, слово так же видно, но по-другому, дышащие огнем. Лицо Знахаря напрягается, пот уже высох на горячей коже, тянуть время нельзя, как бы ни опоздать, интуитивно принимает решение, и подымает правую руку. Ясно видит, что может достать, поэтому уверенно прикасается к букве «т». Лишь ощутил легкую плотность и серебристый звон внутри себя, слово растаяло, выпав на пол миниатюрным дождем. Восторг сменился легким мгновением разочарования, чудо исчезло, приблизив руку к глазам, Знахарь видит на ладони и пальцах маленькие капельки, растер их пальцами, капли оставили размазанный чернильный след. Человек закрывает плотно глаза, ему становится сладко и жутко одновременно, морщинки лучами проступили по его лицу.

Острый край шляпки гвоздя не дает покоя указательному пальцу Знахаря. Слышно как захлопнулась дверь, зал со всеми присутствующими гостями вновь погрузился в процесс расселения по местам. Знахарь приоткрывает глаза, и видит, что прибывающие немного уплотнились, но все также загадочно присев куда-то исчезают, картинка стала четче и сочнее, за спиной он услышал робкое движение, Знахарь тот же повернул голову в левую сторону сцены. Там стоя молодой человек, с виду лет тридцати, в кроссовках на высокой подошве, черные джинсы, темный свитер, короткая стрижка, среднего роста и хорошо сложен, если бы не странный набор книг прижатых к животу, можно подумать спортсмен или оперативник. Сосредоточенное волевое лицо, мощная уверенность в себе, рассматривает зрителей, уходя взглядом от первых рядов в бездну зала, спина ровная словно струна, спина настоящего генерала.

Молодой человек слегка склоняет голову в сторону, и в упор на мгновение смотрит в глаза Знахаря, потом на стол, мимикой как бы сам с собой показывает, что готов работать. И как то совсем обыденно для такой ситуации, проходит к стулу и присаживается, удобно подтягивая под собой стул, выкладывая на обозрение убедительно странный комплект, большая книга, старинный, да нет просто древний переплет, медь и дерево, и вторая поменьше, но потолще, возможно в золоте. Книги были харизматичны, если так можно выразиться, но по отношению к этой парочке. Можно и нужно, иначе не получается. И третья даже еще не книга, совсем не к месту по типажу, среднего размера записная книга в розовой обложке, довольно неприлично современного вида, средней ценовой категории. Сценарист рассматривает перо, по его губам видно, как он разговаривает с ним.

Разложив книги на столе, большую в медной кольчуге положил слева на самый угол, в золоте книга легла справа. Записная книжка очутилась напротив Сценариста. Открыв ее, разровнял первую страницу, поднес его лицу и зачем-то понюхал, остался видно по всему недовольный, но все же положил перед собой. Молодой человек замешкался, не зная как удобней поставить чернильницу, слева или справа, время покажет, что ему будет совсем не лень таскать ее по столу, подставляя то под правую, то под левую руку. Так попеременно и будет он работать, меняя руку по каждую страницу, заполняя чистую записную книгу. Даже трудно представить себе, как окажись запах совсем уж не тот, и мета история могла бы и не сложится.

Знахарь был точно уверен в том, что перед ними был сам Сценарист.

Перед сценой мелькает своя жизнь с разной скоростью и плотностью. Зрителя проходит множество, и военные генералы, белые воротнички, священнослужители разных религий, и необычных, но обычно одетых людей, шаманы и монахи, известные политики, полных разных эмоций и мыслей, разных рас и национальностей люди и нелюди. Районный дом культуры насыщался своеобразным широким спектром, и даже теми, кто был уже вне его. Сценарист систематично меняет рабочую руку, частенько заглядывая в таинственные старинные книги.

Все тоже знаменательное утро. Частный дом Екатерины. В два восточных окна просторной комнаты радостно светит солнце, во дворе развешено белоснежное пастельное белье, с едва видным рисунком, красненькой розочкой. В северное окошко же видно ухоженный кустарник малины. По центру комнаты по совместительству, и спальня, и зал, под старомодным абажуром большой круглый стол, и несколько стульев. Иконы и фотографии домашних развешены рядом на стенах, и правильно, все это единая семья. Обереги работают и радуют глаз, на кроватях пышные перины укрытые вышитыми покрывалами, такое еще бывает.

Катерина стоит у стола.

- Бабушка, бабушка...- где-то в доме слышно маленькие босые ноги и саму внучку.

В открытую дверь вбегает девочка, лет пяти с темно-каштановыми волосами и черными глазами, розовое платьице, в тон ему заколка в волосах. Катерина подхватывает свою радость на руки так, что лица их встречаются в поцелуе, девочка упирается руками в надежные бабушкины плечи, и восторженно смотрит ей в глаза, темные как ночь.

- Бабуля, привет! Мы пойдем в центр? Так мороженного хочется,- показывая лицом искренность и глубину своих желаний, не оставляет шансов бабушке.

- Доброе утро, дитятко мое! Нарядилась. Сама! После завтрака за мороженным, а сейчас принеси телефон.

Девочка выбегает из комнаты. Слышны счастливые ее возгласы и приближающийся рингтон мобильного телефона. Несколько секунд спустя девочка возвращается обратно.

- Ты как всегда, только я в руки возьму, и он зазвонит. Федор наверно?! А меня так научишь?

Катерина, улыбаясь, берет у нее телефон.

- Обязательно, моя девочка, и многому другому. Курочек водой напои. И завтракать давай.

Яркая вспышка «Сна» и не умолкающий рингтон телефона слились в едино в голове любимой женщины Федора Глебченко в миру Знахаря.

Екатерина принимает вызов, закладывая свои длинные густые волосы свободной рукою назад, седина яростно атаковала, но женщина еще держалась.

- Ты — настойчив, как всегда,- нежно подметила любящая женщина.

- Здравствуй, Екатерина Ивановна. Ты в столицу на сборы полетишь? - бойкий голос Знахаря, встревожил сердце.

- Ступой давно не пользуюсь, дорогой. Ученица есть у меня, растет. Все равно будут почти одни шарлатаны, так что нет.

- Где Катенька, таких слов набралась. Я - поеду. Но сначала к тебе. Сейчас буду...- пауза обозначала, что Федор ждет, пока она положит трубку.

Екатерина отключает мобильный телефон, и прячет его в карман домашнего халата, и что за карман, думает, только спички или конфеты помещаются, и вот все же пригодился по-настоящему. Она вновь погружается в странное сновидение. Где-то вдалеке голос внученьки, слов не понять, но догадаться можно, спешит завтракать, мороженое, девочка зазывает кур.

Екатерина в том самом доме культуры. Сидит в четвертом ряду справа от центрального прохода на четвертом месте. Можно сказать тишина, на пороге чувствительности слуха невнятные звуки. На сцену вышел Сценарист. Она поворачивает голову влево, отчетливо видно ее в профиль лицо, испуганное, до крайности напряженное. В зале никого кроме их двоих невидно, но она чувствует это совсем не так. Прикрыв глаза на миг, и все события становятся доступны для ее восприятия. Зал был полный непостижимой действительности. Вот-вот совсем рядом Федор, приостановился, обернулся в ее сторону, и пошел дальше, он увидел меня, подумала женщина, и здесь тоже узнал. Она поворачивается лицом к сцене, Сценарист уже работает, листая, читая, записывая. Федор по-хозяйски подымается с правой стороны по ступенькам на сцену и исчезает за занавесом. Катерина вновь закрывает глаза, и оказывается перед зданием дома культуры на парадном крыльце. Перед ее лицом стенд афиши на стене здания, покрытый множеством старых обтрепанных объявлений. На этом беспорядке вытеснено серым цветом слово «сценарист», и еще, что-то более мелким шрифтом, но не получается прочитать, слова как бы размыты, убегают с под ее взгляда, а жаль интересно. Но не дано.

За круглым столом, напротив - Катерина и Знахарь, молчат и смотрят друг другу в глаза. На столе самовар, две чашки с блюдцами, разные сладости. Она в открытой сверху летней блузке, четко видна под кадыком в ямочке шеи, кокетливая родинка.

Дом ведьмы выпрыгнул из ее же глаз, они с дочерью ругались на кухне долгий час. Тяжелый деревянный стол, табуреты, пылающий огонек в печи, подобие грубки, на которой стоят горшки, из них идет пар. Каменные стены в амулетах, в склянках и банках на неуклюжих полках хранилось зелье, и еще конечно наверно варилось в парящих горшках, все это было свидетелем драмы. Слева от печи симпатичная, женщина лет так до сорока пяти, местная колдунья и предсказательница, мешает большой деревянной ложкой снадобье. Справа напротив, сидит на одном из табуретов, совсем молодая девушка, ее дочь, в нервном состоянии. Мать, пылающая негодованием, крайне возмущенная, выходит в наступление.

- Доченька, зачем?! Зачем тебе это город, в тебе силище! Ты править можешь. Здесь твой дом, в этой деревне черпай!

- Мамочка... Я его, его... отправляюсь встретить. Понимаешь?!- юная девица не хотела повторить тяжелую судьбу своей матери.

- Какая любовь!- переходит на тон ниже, более спокойно,- всему столько надо научиться.

- Мама! Жаб твоих варить,- с иронией, но твердо в ответ, пристально смотря, матери в глаза.

- Чем тебе они не угодили!- сердито, но берет себя в руки, легкая наигранная пауза, заискивающим голосом продолжает мать,- давай картишки посмотрю?

- Не смей ко мне привязывать!

Ведьма не сдержавшись, в гневе, через стол бросает в лицо дочери колоду гадальных карт, девушка останавливает их над столом, карты зависают на мгновение в ожидании, и осыпаются, словно листва на пустой стол.

Обе сразу же читают, упавшие все до едина лицом вверх карты. Дочка победно, но все же печально, смотрит в сторону матери.

Вот и решилось,- неслись ее слова через столетия.

По дороге, ведущей к главному въезду в Город, приближающаяся к нему фигура молодой девушки, к своей тяжелой судьбе. Девушка еще не может, с нами поделится своими горестями в этих швейцарских просторах утопающих в рассвете солнца, утро спешило за путницей обжигающем полднем, напасти только ждали ее. Рассвет своей рукою возносит солнце там, и сегодня, и горы те все же станут свободными.

Дни и луны сменялись часто и непреклонно, лицо молодой девушки обострилось и повзрослело, сердце спешно билось и изматывалось в поисках работы и жилья. Мечта о большой любви жила в ней, но слабела здоровьем. Красота и острый ум, довольно условная слава вьющихся вокруг мужчин, помогли спуститься к трону местного главы города, к сожалению, ожидаемо самой девушкой, дальше спальни не пошло. Сплетни и заговоры, аккомпанемент катастрофы, привели к духовному разочарованию и городской тюрьме.

Где-то в водовороте приближающегося огня на центральном рынке они встретились глазами, молодая девушка дочь известной в провинции ведьмы, и немного старше, но так же молодой, и определенно бедный парень. Бедность позволила лишь наблюдать изредка за ней, а любовь жить и верить.

Подвал городской тюрьмы. В решетчатом маленьком полукруглом окошке, голубиная свобода, укутанная в небо. Так знакомо это многим, и праведникам, и грешникам, для девушки знакомство станет острым и не забываемым. Она смотрит в окно, печальное лицо, разочарование во всем, в дыхании, позе тела, в вязком ее сердцебиении.

Все резко вдруг меняется, девушка выпрямляет спину, гордо возносит голову, глаза наполняются уверенностью. Почему мы видим ее такой, как среди родных стен, сильной и властной, уверенной в себе, готовой смело вступить за вдавленный в сырость порог. Слышится приготовление казни на центральной площади за окном, возня с замком, дверь камеры открылась. Открылось и ее лицо, для удивленных тюремщиков, уж небывалым для такого случая спокойствием девушки.

Бегущий по улицам города молодой человек, никого вокруг себя не замечал, торговцы, нищие, стражники, серый городской обыватель остался за спиной. Патриарх в ветхом капюшоне мелькнул раз своим неуместно мудрым лицом. Патриарх редко когда посещал такие мероприятия, лишь, когда требовала историческая необходимость.

Центральная площадь встретила влюбленного юношу столбом посередине с привязанной к нему девушкой, и обложенным вокруг него хворостом, плотным кольцом увлеченных зевак и интересующихся прохожих. Где-то на балконе, еще слегка волнующийся глава города, улыбка его жены, и шепот официальных особ. Привычно, и как-то жутко празднично, зачитывается приговор именем величия величества, факел спешит исполнить приговор обвинения в черной магии и колдовстве. Молодой человек, проталкивая бессердечность, запрыгивает в горящий круг. Крепко прижимается к виновнице пира, и целует ее в губы.

Равнодушное лицо распорядителя казни, подчеркнуло отмашку его слабой руки, лучник метко выпускает стрелу. Стрела входит сзади в шею уже любимого человека. Удивительно счастливое лицо дочери ведьмы, стрела вошла и в нее, под кадыком. Напротив довольно неравнодушный к любви огонь, унес к небесам облегчающее признание молодого человека, ее родниковое согласие с коротким «Уходим!». Языки пламени слизали со столба вновь уже единство.

Аплодисменты ревом толпы, недовольное лицо Патриарха. Пустой балкон.

За тем самым круглым столом Катенька напротив нее Знахарь, ее внучка у него на коленях играется средних размеров мягкой зеленой игрушкой, лягушкой, разговаривает про себя с ней, целует и щекочет забаву, нежно обнимает ее. Взрослые молчат и попивают травяной чай.

- Бабуля, научи меня, что бы я тоже знала, когда телефон будет звонить.

Бабушка девочки ставит кружку на блюдце, складывает руки у себя на груди, задумчиво смотрит в их сторону, слегка прищуривается.

- Что скажешь, мой меченный?

Знахарь разворачивает внучку к себе лицом. Внимательно, серьезно смотрят друг другу в глаза. Опускает ее на пол, открывается взгляду расстегнутая наполовину белая вышитая солнцеворотами рубаха, ниже кадыка через ямку на шее вниз к груди светлое, но хорошо заметное родимое пятно, рваного вида.

- Можно, и нужно. Иди малыш поиграй во дворе.

Девочка крепко и нежно прижимается, как к родному, дедушке Знахарю, и выбегает из комнаты. Радостно напевая какую-то веселую мелодию. Екатерина и Знахарь неизменно берутся за кружки с чаем. Тягостная пауза, на полдороги к чаю, Катерина обращается вдогонку к внучке.

- Только жаб... на этот раз варить не будем, мама...

Знахарь пальцами руки прикасается к родимому пятну. Смотрит влюбленно, всепроникающе на свою Катеньку, и бодро ей подмигивает.

- Прости, милая, но в этот раз внучка.

За открытым окном прекрасный вид, сельский дворик, все втроем играют в мяч. В последнее время с каждым днем все более яркое солнце бережет их спокойствие и благодать. Кошка сидит возле клумбы с цветами, два схожих на соседского котяру, ее малыша, резвятся не жалея своих ушей и хвостов.

Кухня «хрущевки». Слева вместились в ряд раковина мойки, газовая плита и кухонная тумбочка, в правом углу холодильник. Просты белые занавески, раскрыты и завязаны голубыми ленточками. За окном пейзаж морского берега прямо в сотню метров от самого дома, виднеются Южные горы. Морская гладь безмятежная, спокойное утро. У самого окна стоит маленький стол за ним напротив друг друга сидят сценарист и жена сценариста, молодожены. На столе лежит то самый розовый блокнот, ручка и простой карандаш, в руках жены стакан с молоком, у него вполне возможно чай.

- Прояснилось во сне, что я все буду помнить на уровне интуиции.

- Кем?

- Высшие. Твой Гриша... и твоего брата Грыня.

- А твой? - молоко было тоже утрешним, с пакета, и холодным.

- Не видел.

- Главное тебе не ошибиться...

- Сценарий — это важно. Но главное, сам выбор за Человечеством.

- Так сделай, что бы было из чего выбирать, и не мучай меня.

Молчат. Ненужная пауза, молоко становится ужасно холодным, а вероятный чай неприятно горячим. Жена, подхватившись, гладит своей ладонью руку сценариста, игриво щипается, температура жидкостей приходит в норму.

- Открой окно, возможно там еще свежо,- просит муза.

Сценарист привстал и открывает настежь окно, за ним разворачивается серый обыденный пусть и утренний городской пейзаж, врываются звуки уже зашумевшего города, на стеклах с внутренней стороны все также для них виднеется морской пейзаж, тем самым подчеркивая их желания.

- Давай уедем отсюда.

Слегка прибодрившись, чаем и игрой в мяч, Знахарь и Катерина стоят в воротах дома, напротив его верного авто, девятки, но их все равно не отпускало от «сна».

- Потом это обсудим, надо все обдумать, но это явно не сон.

- Мне дрожно,- Катерина, сильно растревоженная этой ночью, все ни как не могла собраться.

Знахарь нежно, только он так умеет, обнимает, успокаивая ее, зазвонил его мобильный телефон. Отвечает на вызов и резко меняется в лице, проступили воинственные настроения.

- Это точно не сон для нашего личного использования, Катенька,- так протяжно, что Катерине стало холодно, и так он тоже умел,- я в столицу к Букинисту!

- Что случилось, а как же съезд, ты же собирался?

- Съезд сейчас не важно,- целует быстро в губы, и идет к автомобилю, - освобожусь, наберу, до вечера, милая!

Быстро обходит к водительской стороне, садится за руль, и подгоняемый разворачивающимся событиями уезжает, видно, как левая рука показалась из окна машины, сжатым кулаком подает ей знак — держатся. Вслед уезжающей машине и поднятой пыли жаркого лета, Катерина пробегает несколько метров, в ее движениях проступает крайний испуг.

Закат Солнца. Вечерний сад. Ученик гуляет по саду, он выбрал яблочный, а с другой страны дороги был вишневый, сказка, где же так бывает, а мало ли где, здесь точно. Вдалеке слышно как поют женщины, идут со сбора урожая, интересно, что они собирали, песнь разливалась спокойная, ни тоски и ни печали, лишь благодарность за прекрасный день и хлеб насущный. В ответ им Благодать. Ученик наслаждался садом, растворялся в нем, ему хорошо, сладкие запахи и выходящая из размытых теней стволов деревьев ночь, кружили голову, хотелось спать. Ученик, одетый в льняные вышитые рубаху и брюки, на ногах открытые сандале, простая проверенная дорогами сумка на плече.

Молодой человек с короткой стрижкой, щетиной в два дня, усаживается, облокачиваясь на дерево спиной, затылком приятно ощутив кору яблони, захотелось невольно почесаться, что он и сделал с наслаждением, закрылись блаженно глаза, вдалеке все так же поют женщины, разве так может быть, если я чувствую все это, значит есть, и даже очень возможно для всех. Яблоня за спиной шептала, что так, и должно быть.

Сквозь позывы сна захотелось кушать, за спиной упало яблоко, наверно крупное и спелое, приоткрыв глаза, выпрямил спину, Сценарист из сумки достает четвертушку хлеба, кусок домашнего сыра, и на первый взгляд неуместно, серебристую металлическую флягу. Хлеб и сыр съел быстро, пару глотков воды, обернулся вокруг дерева и кончиками пальцев, не вставая с места, дотянулся до упавшего ранее яблоко, спелого и крупного, так пахло в детстве. Яблоко пустило сок. Вкусно.

Легкий туман окутывает сад, Ученик укладывается под деревом спать, прилег на спину, подложив сумку под голову, сразу же закрываются глаза. К лицу через сердце приходит спокойствие, медленно, ни куда не спеша падают капли влаги, слышно каждый звук, каждая мелочь сейчас важна, где-то вдалеке все так же красиво поют, влились уверенно мужские голоса, труженики уже отужинали, за большим общим столом сидели несколько семей. Ожидали чай с молоком, две девочки подросткового возраста несли вдвоем самовар. Буквально в пару шагов от Ученика пробегает по общим делам ежик, видно как упало яблоко с дерева на землю. Туман густеет, его капли, совладав со временем, опускаются на землю, несколько одна за другой упали на лоб и щеки Ученика, вызвав в нем радость. Он засыпает, все единое вокруг сливается в цельное.

Грунтовая дорога, проходящая через сад, утопает в его размерах и вечерней мгле. Слышно шум копыт лошадей и скрип кареты, летящей сквозь сон. Четыре лошади, попарно запряженные в таинственную вида почтовую карету, управляет в высоком цилиндре кучер. Левой рукой через плечо кучер ловко бросает некий сгусток энергии, который зависает на высоте метров двух от земли на краю дороги, это письмо для нашего героя. Карета мигом проноситься перед взором, и растворяется тускнеющими габаритными огнями в темноте садов. Так хочется запрыгнуть на нее сзади, и есть же предназначенное для этого место, с часок другой прокатится тайком, потом скинуть серые уши и познакомится с кучером-почтальоном. А дальше как будет. И будет.

Утро. Грунтовая дорога, проходящая через сад. Ученик смотрит влево, смотрит вправо в другой конец дороги, как бы ни решаясь, куда ему необходимо идти, да и правильно правила дорожного движения полезно соблюдать везде.

Висящий полупрозрачное письмо над дорогой, не более размера среднего арбуза, конечно, привлекает Ученика, он уверенно подходит к нему, протягивает правую руку, и прикасается кончиками пальцев, сгусток вливается в него. Опускает руку, улыбается про себя, обдумывает полученную информацию, ложа голову как бы на бок. Стоит секунду в размышлении, разворачивается вправо, и уходит в ту сторону, куда ранее поздно вечером умчалась почтовая карета таинственного вида.

Где-то вдали начинает разливаться по-утреннему бодрая легко узнаваемая песня, исполняемая мужскими голосами. Удаляющаяся по дороге фигура Ученика в сторону севера.

Перед закрытой входной дверью в узком коридоре Вестник прощается со своей женой. Женщина одетая строго, учительница математики рядовой школы, они всегда вместе выходили на работу со своего дома, поправляет ему рубашку, он терпеть не мог галстуки, но очень пытались обязать. Женщина тихо безудержно плачет.

- Как же я? - голос срывается.

- Прости, но мне пора. И не печалься за мной. Выйдем по отдельности, так надо.

Расцеловывает ее красивое лицо, крепко держа за плечи. Открывает входную дверь, за ней показывается лестничная площадка, неприятный сквозняк подталкивает его вперед.

- Обязательно навести детей, возьми отпуск, большой отпуск, ты заслужила, школа переживет. До встречи,- не оборачиваясь, выходит, и вниз, в столицу.

За его спиной очень медленно и тихо закрылась дверь, она уже печалится, но отпуск возьмет и навестит детей. Щелкнул замок.

В пролетах эхом долго витало его:

- До встречи, Любимая!

Старая узкая городская улица, почему так раньше плотно строили - понятно, а сейчас, уже по другим причинам, но понятным ли здоровой голове. Вестник медленно идет вдоль стены здания, правую руку приложил к грудной клетке в районе сердца, там настойчиво стучало. Сосредоточенное лицо, несколько раз нервно оглядывается, смотрит по сторонам, ищет свою цель, его обгоняет Борис Туманов, собственник известного издательства, энергичным бравым шагом. Вестник прибавляет ходу, равняется с ним, и берет под руку издателя. Туманов отвечает происходящему спокойно, ожиданием продолжения. Посмотрев на Вестника вопросительно, тот обращается тихим напряженным голосом.

- А он все пишет. Пишет, и пишет.

- Кто он? - Туманов видал разных творческих единиц, пишет и пишет, привело его в состояние профессиональной оборонительной стойки.

- Всем известно кто. Скоро все изменится,- Вестник приходил в себя, он уже знал, что не ошибся, ему стало крайне легко, как-то, даже радостно, на груди он почувствовал финишную ленту.

- Вы меня пугаете!- немного театрально, но чуть взволнованно издатель.

- Вот как раз, главное - это отсутствие страха.

Издатель освобождается от Вестника, и останавливается в недоумении. Вестник проходит несколько шагов вперед, останавливается, оборачивается к Туманову.

- Вы тоже были сегодня там, Борис. И все на "отлично" понимаете, или по крайне мере на «удовлетворительно».

Вестник отступает назад на несколько шагов и падает на асфальт, видно как он неизменно держится за сердце. К упавшему человеку подбегает молодая девушка, и громко требует скорую помощь. Вестник умирает. Лицо его детское, счастливое.